Снег несносен был – тоскливо за окном.
Холод
горбился. Зима вовсю седела.
У окна, в
платке и пледе шерстяном,
тихо Молодость
пристроилась без дела.
Всё глядела и
глядела… Вдруг в стекле
отражение
привиделось устало.
Старый,
сморщенный, закутанный скелет.
Испугалась.
– Кто ты? – нервно
прошептала.
– Приглашай к
себе. Я та, кем станешь ты,
если в страхе
не решишь сбежать до срока.
– Всё так
плохо? От макушки до пяты?..
– Всё так
просто. Всё так прямо.
– Ты жестока.
Я слыхала, ты
мудрее.
– Я мудра.
Знаю, ждёшь
тепла и прочих вариаций.
Я давно мудрей
– настолько, чтоб не врать,
не бежать, не
растворяться, не казаться.
– Я боюсь
тебя.
– Боишься ты
всего,
что на место
по щелчку, на-раз, не встанет.
– Ну а планы?
Их до неба самого! —
и блокнотик
сжала с чистыми листами.
– Планы,
перечни, проекты – помощней…
Поживи с моё –
до перечня последствий.
Старость
шарфик натянула до ушей,
явно горло
грея, а не стиль с кокетством.
– Ты жалеешь?
– Нет. Я
вспоминаю жизнь.
– Ну, а если
всё как надо, всё отмерить?
– Хочешь
верить в превосходство этой лжи?
Только
правильность – не средство от потери.
От старенья
тела, что тебе на спор,
неподвластно
избежать прекрасной даме.
– Но звучит
всё это словно приговор.
– Нет – отказ
от иллюзорных ожиданий.
– Как же
радость? Есть хоть место ей в тебе?
– Той, что
вспышками кричит в прыжке здоровом?
Радость шепчет
– и её слышней теперь.
В каждой паузе
и в каждом вдохе новом.
– Если честно,
мне не хочется в твой мир.
– Ну и
правильно.
– Тогда зачем
сидишь здесь?
– Рассказать,
что я не враг, что, я, пойми,
пережившая всё
то, что ты боишься.
Снег
разгуливал фривольно за окном.
Холод
горбился. Зима ещё седела.
У окна, в
платках и пледе шерстяном,
грелись
Молодость со Старостью без дела.
