Удивительные
формы порой принимают наши внутренние переживания. Мы привыкли судить о
чувствах по их внешним проявлениям. Если человек зол – мы видим злость. Если
завидует – зависть. Если ненавидит – ненависть. И редко задаём себе вопрос: а
что находится этажом ниже? Одно переживание может скрывать другое, а привычная
реакция, которую человек давно считает частью своего характера, порой
оказывается лишь верхней оболочкой. Почти как матрёшка.
Попробуем
представить эти оболочки в образах – возможно, в них легко узнаются вполне
реальные люди. Ненависть – гиена. Она агрессивна, от неё хочется отшатнуться.
Но она и сама шарахается от людей. Ненависть не только нападает – она боится.
За враждебностью нередко скрывается ощущение угрозы: «Я отвергну тебя раньше,
чем ты сможешь отвергнуть меня». Вспомним хотя бы героев фильма «Чучело» (реж.
Р. Быков, 1983), где за подростковой жестокостью проступают страх, одиночество,
потребность в признании и болезненное стремление утвердиться за счёт другого.
Обида – скорпион
с жалом наготове и твёрдым непроницаемым панцирем. Она может жить в человеке
годами, словно заключив пари со временем. Вспомним Карандышева из «Жестокого
романса» (реж. Э. Рязанов, 1984). Накопленные обиды и унижения постепенно
превращаются в панцирь уязвлённого самолюбия, а боль однажды выпускает жало.
А зависть – змея.
Чужое счастье болезненно напоминает о собственном дефиците, и за вопросом
«Почему у него есть?» проступает почти детское: «А мне? Где моё?» Зависть
сжимает человека кольцами собственной тюрьмы. Таков Сальери из пушкинской «Моцарта
и Сальери»: чужой дар становится для него не источником восхищения, а
мучительным напоминанием о том, чего, как ему кажется, недодано ему самому.
Но что, если все
три чудовища поселятся в одном человеке? Тогда одно переживание может породить
другое, складываясь в зловещую психологическую матрёшку. Снаружи – ненависть.
Под ней – глубокая обида, а ещё глубже – мучительная зависть. И если разжать
последние змеиные кольца, внутри может обнаружиться не очередное чудовище, а
испуганный ребёнок. Когда-то недолюбленный, отвергнутый или лишённый чувства
безопасности, он сделал вывод: мир опасен, доверять больно, быть мягким нельзя.
И психика начала строить вокруг него крепость.
С годами
человек забывает, зачем она строилась. Защита прирастает к личности настолько,
что начинает восприниматься как характер. Литература и кино не раз показывали
нам таких человеческих матрёшек – от Кавалерова в олешинской «Зависти» до Афони
(«Афоня», реж. Г. Данелия, 1975), за цинизмом которого постепенно проступает
одиночество.
Получается, за
самым отталкивающим поведением может скрываться большая уязвимость. Чувства
часто многослойны, поэтому бороться лишь с внешней реакцией бывает бесполезно. Можно
годами уговаривать себя «не злиться», не замечая обиды под злостью, страха под
обидой и старой боли под страхом. Внутренняя работа начинается с вопроса не
«Как мне это убрать?», а «Что это защищает?»
Но понимание
чужой матрёшки не отменяет границ. Можно увидеть за агрессией страх, за
завистью – чувство обделённости, за ненавистью – раненого ребёнка и всё же не
позволять взрослому человеку причинять нам боль. Понять происхождение поведения
– не значит оправдать его. Иногда близкие годами пытаются растопить человека
любовью, терпением и уступками. Но пока сам человек не захочет увидеть
собственные защитные оболочки, попытка снять их может вызвать лишь новую
защиту. К сожалению, такие люди нередко оказываются не готовы к внутренней
работе. Гораздо легче видеть источник боли в окружающих, чем однажды спросить
себя: «А что не так делаю с другими я?»
И всё же не
стоит торопиться искать матрёшек только в других. Психологические матрёшки есть
у каждого. Они могут быть куда менее зловещими, но принцип тот же: за
раздражением может прятаться бессилие, за контролем – страх, за критикой – неуверенность,
за холодностью – боязнь близости.
И, возможно,
самый полезный вопрос здесь «А что скрывается внутри меня?»
