О ней всегда пишут
как о певице, способной превратить концерт в большое драматическое высказывание
– даже там, где публика не понимает языка. Её сравнивают
с Эдит Пиаф – за редкую способность владеть залом с первой до последней минуты.
Впереди – новая встреча со зрителями в США: весной 2026 года Тамара Гвердцители
возвращается с программой «Лучшее. Любимое. Наше». В преддверии гастролей мы
поговорили с певицей о сцене, о тишине, о внутренних переменах и о том, что даёт
силы оставаться собой в мире, который меняется слишком быстро.
– Повлияли ли геополитические изменения на то, как Вы строите программу концерта или общаетесь со зрителем?
– Мы часто говорим: «мир
изменился». Но для меня важнее другое – как эти перемены меняют нас самих и
способны ли мы по-прежнему влиять на мир через человеческое присутствие, слово,
музыку. Мы действительно живём в сложные времена, и это невозможно «не слышать»
– ни в зале, ни за кулисами, ни внутри себя. Сцена для меня никогда не была
просто площадкой для красивых звуков. Это пространство встречи. А встреча
всегда отражает обстоятельства, в которых мы все оказываемся – и они сегодня
очень драматичные. Поэтому я иначе чувствую ответственность за каждую
интонацию: за паузу, за выбор песни, за то, что я скажу людям между номерами. При
этом я не люблю прямолинейных лозунгов со сцены. Музыка – тоньше. Но она
честнее всего показывает, что с нами происходит. И если раньше можно было
позволить себе «выпорхнуть» на сцену как в праздник, то сегодня праздник тоже
должен быть осмысленным. Мне важно, чтобы программа не просто складывалась из
любимых песен, а выстраивалась как путь: чтобы у зрителя появлялось ощущение
света – не декоративного, а настоящего, добытого и прожитого.
– Пандемия и сложные годы
после неё научили многих из нас по-другому относиться к тишине, паузам,
одиночеству. Изменилось ли Ваше отношение к творческому процессу и к репетициям
за это время?
– Тишина может быть лекарством,
при условии, что это не тишина пустоты. Уединение иногда действительно идёт на
пользу: оно возвращает личности способность услышать себя, не торопиться,
распознать главное. Но человеку вообще не свойственно жить в изоляции. Мы
устроены так, что нам необходимы глаза другого, дыхание другого, энергия
присутствия. Пандемийные годы дали многим из нас тяжелый опыт: вроде бы есть
время, есть «пауза» – а внутри все равно тревога. И именно это научило ценить
то, что раньше казалось само собой разумеющимся: возможность репетировать
вместе, слышать оркестр, спорить о темпе, искать нужную окраску звука, входить
в творческий азарт. Репетиции для меня всегда были не механическим повторением,
а внутренним проживанием, настройкой на энергию зала. Сейчас я еще острее понимаю,
что творчество – это живой обмен. Даже если ты репетируешь одна, ты все равно
готовишься к встрече. И вот эта встреча – то, ради чего существует сцена.
– Ваши выступления поражают исповедальностью
даже у тех, кто не понимает языка. Как у Вас это получается?
– Исповедальность – не сценический
приём и не внешняя «подача». Это не то, чему можно научиться. Она приходит,
когда человек проживает свою жизнь честно – со всем, что в ней есть: утратами,
радостями, сомнениями, благодарностью. Когда ты молод, ты часто думаешь об
успехе, о реакции зала, о том, как тебя воспринимают. Со временем появляется
другое: ощущение смысла. Ты начинаешь относиться к музыке как к дару, а к
голосу – как к инструменту, который тебе доверили. И тогда становится страшно
лгать даже красивой ложью. Я помню, как когда-то слушала великих артистов и
вдруг ловила ощущение: он поёт только для меня. Без демонстрации, без внешней
игры – просто точно попадает в сердце. Вот это и есть высшая школа. И если
зритель плачет или улыбается, даже не понимая слов, значит, он услышал не текст
– он услышал правду. Вот почему я стараюсь петь так, чтобы слышало сердце
каждого слушателя.
– Какие внутренние изменения Вы
сами в себе увидели с момента последнего тура по США?
– Человеку свойственно
развиваться. И я не исключение. В какой-то момент ты понимаешь: сохранять себя
– это тоже движение. Нельзя «остаться прежней» буквально, потому что жизнь
проходит через нас, оставляя след. Я вижу, что мой репертуар стал более
многообразным. И дело не в количестве языков или жанров – хотя это тоже важно.
Мне ближе идея «цветовой палитры»: разные культуры, разные мелодические
традиции могут быть родственными по своей внутренней энергии. И мне интересно
соединять эти оттенки так, чтобы они не спорили, а дополняли друг друга. В этом
есть и личная перемена: я стала тоньше ощущать границы – где нужно говорить
громко, а где достаточно легкого дыхания. Где песня должна звучать как
исповедь, а где – как тихая надежда или, скажем, как поддержка. И, наверное,
самое главное: я еще больше ценю простые вещи – возможность быть с публикой и
чувствовать, что мы не одни.
– Карьера певицы – это сложный путь. Как Вы
восполняете силы, откуда берете энергию?
– Голос – это инструмент, который
нельзя «заменить». Его нужно беречь, и здесь огромную роль играет внутренний
настрой. Меня очень поддерживают люди, которых я люблю. Я человек семейный, и
даже когда мы далеко друг от друга, само ощущение связи даёт опору. Мне
помогает музыка великих композиторов – Бах, Моцарт. Это не просто эстетическое
наслаждение, это своего рода очищение слуха и души. Ещё я очень люблю кино:
хороший фильм способен вернуть внутреннюю тишину и смысл, когда вокруг слишком
много шума. А еще я всегда храню в сердце слова людей, которые когда-то
говорили о моем исполнении с теплом и уважением. В сложные творческие минуты
такие воспоминания становятся не гордыней, а поддержкой: будто тебе напоминают,
что ты идешь своей дорогой не зря.
– Откуда эта любовь к исполнению на
разных языках – и какую роль она сыграет в новой программе «Лучшее. Любимое.
Наше»?
– Любовь к языкам и культурам
идет из детства. Я росла в семье, где звучали разные голоса, разные интонации –
и это воспринималось естественно. Я всегда чувствовала: у каждого народа есть
своя красота, своя музыкальная память, и очень важно, чтобы она не исчезала.
Для меня язык – это не просто слова, а мелодика дыхания нации. Это способ
чувствовать. И когда ты поешь на разных языках, ты словно открываешь разные
окна в одну и ту же человеческую душу. В программе «Лучшее. Любимое. Наше» мне
важно сохранить именно это: ощущение светлого единения. Чтобы человек в зале – независимо
от того, на каком языке он думает – узнавал себя в музыке. Потому что истинный
смысл песни все равно проходит через сердце.
– Недаром зрители часто говорят,
что Вы поёте «душой». Что сегодня служит для Вас главным источником
вдохновения?
– Моя публика. Люди, которые
приходят – часто не одни, приводят детей, друзей, родителей. Люди, которые
умеют быть благодарными, умеют слушать и доверять. Но вдохновение для меня – не
только в том, что меня любят, а в том, что я могу отдавать. Способность
передавать радость, счастье, веру в светлое будущее – вот это и питает меня.
Потому что в конечном итоге искусство существует не ради тщеславия, а ради
того, чтобы человеку становилось легче жить. Когда я вижу в зале глаза, которые
начинают светиться, когда слышу, что кто-то вдруг выпрямился, перестал бояться,
вспомнил важное – это и есть момент истины. Ради него стоит выходить на сцену.
– Вы когда-то сказали: «Каждый
концерт – как новая жизнь». Вы и сейчас так чувствуете?
– Да. Каждый раз это новая жизнь.
Она рождается в начале вечера, проживает свои кульминации, свои тихие моменты,
и заканчивается, когда уходит последний зритель. Пустой зал после концерта всегда
очень символичен: в нем есть и печаль конца, и предвкушение продолжения. И в
этом, наверное, и заключается смысл сцены: проживать вместе – и снова начинать.
Именно поэтому я так жду весеннюю встречу со зрителями в США. Встреча – это ведь то, что возвращает нам
веру в способность проживать время осмысленно и наполнять его светом.
Беседовал Денис Захаров
